— Я с каждым часом убеждаюсь в этом все больше и больше, — с сарказмом сказала я, кивая на фотографии. — Но мешает в это поверить одна вещь… Он бросил меня и мать, едва я родилась! Без денег, без работы, без средств к существованию…

— Это еще вопрос, кто кого бросил, — помрачнел он. — Хотя я не раз говорил ему о… Впрочем, это долгая история…

— Вот ее-то я и хотела послушать. Я хочу узнать все, что связано с моим отцом. Все, от первого дня до последнего…

— Иногда лучше не знать некоторых вещей, — задумчиво сказал Еременко, — Но если уж ты решилась… Тебе предстоит много работы. Он был очень разносторонним и невероятно противоречивым человеком… Хвастун и умница, фанфарон и честнейший человек, педант и беззаботный оболтус, добряк и задира, транжира и работяга — это все невероятным образом уживалось в нем… Но, к его чести, надо сказать, что будучи невероятным бабником, он любил за свою жизнь только двух женщин — тебя и твою мать…

— Ой ли? — прищурилась я. — А у меня почему-то сложилось совсем иное мнение… Да и какая разница, что он чувствовал, если на его делах это не отражалось… Жалеть и помогать — разные вещи.

Еременко долго смотрел на меня тяжелым взглядом, словно что-то решая про себя, потом кивнул:

— Пойдем, девочка. Я покажу тебе то, что стоит увидеть..

По мраморной, крытой красной ковровой дорожкой лестнице мы поднялись в угловую башенку. Бегущие по своим делам сотрудники вышколенно уступали нам дорогу, провожая заинтересованными взглядами. Массивная дубовая дверь была символично опечатана траурной ленточкой. Еременко на мгновение замер, но встряхнулся, словно отгоняя наваждение, ключом отомкнул дверь, сорвал печать и распахнул ее передо мной. Приемная была небольшая, но кабинет… Кабинет превзошел все мои ожидания. Старинный, в английском стиле, интерьер скрывал тщательно замаскированную современнейшую технику.